Skip to content
Words Without Borders is an inaugural Whiting Literary Magazine Prize winner!
from the January 2018 issue

Бескемпир

Рев, наполненный гневом и яростью, перешел в долгий тоскливый вой.  Ужас мой  быстро сменился недоумением, потому что этот крик прозвучал летним солнечным днем на территории Академгородка среди новеньких, отделанных розовым ракушечником зданий  научных институтов и домов для их сотрудников.

Я довольно часто приезжала сюда после уроков и на  каникулах, чтобы помочь маме  заполнить десять квадратных метров розово-оранжевой миллиметровки на стене, продолжить полсотни изломанных линий из сливающихся карандашных точек. Муторная, требующая не только дотошности, но и постоянного напряжения зрения  канитель была уже не под силу маме, работавшей на четверть ставки. Ответственность и гордость мешали ей отказаться от адской нагрузки, а начальство, выпестованные ею вчерашние выпускники, старались не замечать этого. Поэтому-то я оказалась в институте и из раскрытого окна услышала крик...

 Я смотрела на маму. Но она, против своего обыкновения, не торопилась ничего объяснять. Как-то виновато она смотрела вниз и молчала. Молчали и ее соседки по кабинету. Крик повторился. Теперь я уже отчетливо поняла, что  кричит человек. Мама настолько сжалась, что я не смогла задать свой вопрос вслух. Я продолжала работать над графиком, мысленно  перебирая возможные объяснения. Крик горя? Вопли алкоголика в белой горячке? Семейная ссора, скандал, побои? Сумасшедший?..

 Вечером, когда по дороге домой мы остались вдвоем, мама, наконец, нашла в себе силы объяснить. Оказалось, это кричала казахская бабушка из жилого дома напротив.

Одна из сотрудниц Института биологии должна была получить квартиру и, чтобы квартира была побольше, прописала к себе проживавшую в  ауле маму. Так многие делали тогда. Для надежности – вдруг комиссия нагрянет или кто донесет – она уговорила старушку  какое-то время пожить с ней в Алма-Ате. Старуха торопилась домой – скучно ей в городе, непривычно,  дочь отговорила: для подстраховки надо бы пожить еще какое-то время с ней, кто-то из соседей может заявление написать, тогда квартиру отберут. Потерпев еще сколько-то, старуха  собралась домой окончательно. Но оказалось, что ехать ей некуда. Дочери в новой квартире хотелось новой обстановки, поэтому она втихую продала родительский дом и на вырученные деньги купила мебель. Ничего страшного: чем старухе куковать одной в ауле, топить печь и таскать воду, пусть поживет с дочерью в городской квартире со всеми удобствами.

 Что было делать? Старуха согласилась.  Академгородок тогда находился в пустынном зеленом массиве. Ниже – Ботанический сад, справа – пустующая территория КазГУграда. Привыкшая целый день двигаться, быть ближе к земле, старуха начала, было, выходить на прогулки.  Но тут начались проблемы. Она, всю жизнь прожив на одном месте, в маленьком степном ауле, на старости никак не могла научиться  ориентироваться на новой, незнакомой местности, среди густых зарослей деревьев и неразличимых, на ее взгляд, многоэтажных домов. Она несколько раз заблудилась так, что  искали ее всем домом, чуть ли не милицию вызывали. Пришлось ограничить прогулки одним двором.

Новая беда: в отдаленном ауле, где почти не было приезжих,  она никогда в жизни не запирала дом на замок, а потому и в городе то забывала закрыть дверь на ключ, то оставляла его где-нибудь. Дочь  совсем перестала давать ей ключи. Когда дочь утром отправлялась на работу, мать выходила вместе с ней во двор, сидела на скамеечке, разговаривала с прохожими, и так до возвращения дочери с работы. Соседи, жалея старуху, приглашали ее к себе попить чаю. Но дочери не нравилось, что  мать, как бездомная побирушка, ходит по соседям, и, уходя на работу, она стала закрывать ее дома одну.

Вначале бабушка еще выбиралась во двор по вечерам, но смена климата и привычного образа жизни  сказались на ее здоровье, она все больше слабела. Подниматься на пятый этаж  становилось все труднее. С наступлением зимы она перестала  выходить из дома. Одиночное заключение  в каменной коробке привело к помутнению сознания. Теперь она время от времени выбирается на балкон, смотрит на горы вдали, на сады вокруг, на спешащих по своим делам  людей внизу. И кричит…

В Алма-Ате 60-70-х старшее поколение в казахских семьях было представлено почти всегда лишь аже или апа – военными вдовами. Если  шал не погиб во время войны, то старики обычно вместе доживали свой век в ауле. А вот овдовевших пожилых женщин их дети всеми силами пытались уговорить переехать в город – нянчить внуков, прежде всего. Была, конечно, и любовь, и стремление избежать укоров «бросили старуху одну».

Лишь теперь понимаю, как трудно было нашим аже прижиться в каменном чужом городе, где царили совсем другие нравы, где за двухкилограммовый, завернутый в целлофан, сверток костей надо было отстоять в душной очереди несколько часов, где  внуки часто не знали ни слова на родном языке.

Сам городской быт был для них не просто непривычен, он вступал в противоречие с традиционным воспитанием и чувством благопристойности. Земляк моей мамы, подполковник КГБ, когда его навещала мать, был вынужден в центре города рано утром и поздно вечером выводить старушку в кусты, потому что мысль справлять физиологические потребности в доме ее шокировала. «Не дай Бог, сын, невестка или внуки услышат журчанье!» Комичная, вроде бы, ситуация, частный факт, но  ведь сшибка менталитетов, на самом деле.

Американский психолог Эрик Эриксон пишет, что у индейских девочек, воспитывавшихся в интернатах,  часто начиналась депрессия из-за разного понимания чистоты в родной семье и в интернате. Для индейских матерей была важна ритуальная чистота дочерей, а для белых воспитателей – санитарно-гигиенические правила. В результате девочки-подростки чувствовали себя грязными и там, и тут. К тому же индейцы считали, что экскременты должны подвергнуться очищающему воздействию солнечных лучей и ветра, ужасались  обычаю белых скапливать и гноить нечистоты в одном месте. Что думали белые по поводу индейцев, нам – горожанам – ясно без слов. Но первые перепланировки в городских квартирах казахов, когда это стало возможно во время перестройки, касались именно туалета. Дверь туалета, выходившую в один коридорчик с кухней, старались переставить, вывести в прихожую. В современно спланированных квартирах вход в гостевой санузел часто попадает в поле зрения сидящих за столом в объединенной с холлом большой комнате, что по-прежнему смущает тех, кто сохранил рудименты традиционного воспитания.

Мать подполковника так и не смогла привыкнуть к городу: приезжала, впадала в депрессию, звонила нашей бабушке по маме – нашей Әже, просила приехать в гости. Әже пыталась «вправить мозги» землячке: да, здесь тошно, но той с байгой  для тебя я организовать не смогу, приди в себя, сын днем и ночью на работе, невестка в больнице, подумай о внуках,  давай хоть в магазин за продуктами сходим. Но подругу магазинная толчея и необходимость объясняться по-русски с хамовитыми продавщицами страшно пугали. Она уехала, наша Әже прижилась в Алматы. Но чего ей это стоило, знала лишь она сама.

В конце 80-х мы как-то смотрели с ней по ТВ передачу о турецком сельском празднике со скачками и прочим. Реакция Әже была совершенно неожиданной для меня. Она со вздохом подытожила увиденное: счастливые, на равнине живут… А ведь она, когда была помоложе, уступив напору зятя – общественного инструктора по туризму,  пару раз вместе с нами сходила в горный поход. Но торжественная красота Алатау, как оказалось, совсем  не воодушевляла степнячку.

Лишенные привычного образа жизни и родственного коллектива, казахские бабушки пытались воссоздать  свой мир в городе. Дети и внуки – это прекрасно, но казахи сверстников называют «своим народом», последующие же поколения –  это «племя младое, незнакомое», поселившееся на опустевшем стойбище.  Переживший ровесников старик – это человек, случайно отставший от своего кочевья и потому гостящий у новых поселенцев. Таков постоянный образ традиционной культуры.

Перебравшиеся в город к взрослым детям старые вдовы были уязвимы социально и психологически,  часто оказываясь заложниками вдруг ожесточившихся от городской жизни детей. Гордость мешала им вернуться к родне в аул, публично признать, что с их детьми что-то не так.

В детстве и юности Әже была для меня главным человеком, а потому отношение к бабушкам было для меня чуть ли не  основным критерием оценки людей. Я видела, как избалованный городской подросток, доставлявший немало проблем своим родителям, привычно садился на корточки, чтобы обуть свою ажеку, на спине выносил ее во двор, звонил в двери ее подруг, а потом заносил обратно на  какой-нибудь четвертый этаж, и так – каждый день. Я  видела, как пристыжено возвращается наша Әже после попытки выразить соболезнования  в связи со смертью подруги ее семье, потому что семья никакого горя не испытывает и в соболезнованиях не нуждается. Но больше всего  были интересны мне сами бабушки, каждая из них.

Одна  моя старшая подруга недавно сказала мне: ты во многом еще ребенок, и в тоже время ты намного старше меня, иногда ты мне кажешься такой древней, старше моей мамы. Наверное, это действительно так. Еще подростком  мне было интереснее с малышами или девяностолетними старухами, чем со своими сверстниками. Но зато я могу кое-что рассказать о мире, уже ушедшем в небытие. Сейчас таких казахских аже почти не осталось.

Я назвала этот цикл зарисовок «Бескемпир» («Пять старух»), потому что это распространенное в казахском фольклоре и топонимике понятие. Дело в том, что (обоснованная уже очень давно,  не то академиком А. Маргуланом, не то академиком  А. Коныратбаевым) этимология казахского слова «кемпір» – «кам пір», где слово «кам»  означает «шаман», а  «пір» – это «духовный наставник, сверхъестественный покровитель» и т.д. Предполагается, что изначально слово «кемпір» означало покровителей-владык природных стихий и явлений в облике пожилой женщины. А уж потом смысл его профанизировался, стал таким, какой мы знаем.

Если у индоевропейцев, например, громовержец – это бог-мужчина Зевс или Тор, то у тюрков это «кемпір», «бабушка-громовница», как принято сейчас формулировать. Такова особенность прототюркской и тюркской мифологии, матриархальный характер которой прекрасно показал С. Кондыбай. Тюрки – охотники, скотоводы и воины – поклонялись своим матерям. Таким образом, Бескемпир – это название некоего древнего пантеона божеств.

Рудиментом этой мифологии является обычай проносить новорожденного из семьи, где дети часто умирают, между ног трех или пяти старух. Сейчас этот обычай объясняют стремлением запутать смерть. Изначальный смысл  – в том, что ребенок рождается от «владычиц стихий»,  наделяется их силой. Отсюда фамилия первого казахского олимпийского чемпиона Жаксылыка Ушкемпирова.

Казахские аже не чувствовали себя богинями или хотя бы байбише-матриархами в  Алма-Ате, но судьбы их под конец их дней оказались вплетены в огромное полотнище городской жизни. Иногда мне становится страшно, что в суете они будут окончательно забыты, и я повторяю их имена, точнее, прозвища, так как они редко называли друг друга по именам – отголосок древнего табу. Астархан шеше, Сары кемпір, Өскемен кемпір, Офицердің кемпірі... Других – ушедших раньше нашей Әже – я помню плохо, при жизни они были для меня лишь ее подругами. Те же, кто пережил Әже, кого я приглашала на ее поминки, своим уважением к  нашему горю и своим теплом помогли  пройти через самый темный период моей жизни. Когда ушла последняя из них – шустрая и хвастливая Офицердің кемпірі (я даже успела узнать ее настоящее имя – Нурганым), – дверь в этот мир для меня закрылась…

Read more from the January 2018 issue
Like what you read? Help WWB bring you the best new writing from around the world.